Меню
Главная
Город моих снов
Галерея Одессы
Одесские новости
Дюк-информ
А на Гудзоне...
Исполнители шансона
Галерея шансона
Интервью
Видеоклипы
Редкие аудиозаписи
Подарочные альбомы
Шансон - премьер
Афиша шансона
Видео Гостевая
Гостевая книга
Ссылки
Баннерообмен Гудзона
Контакты

Авторизация





Забыли пароль?
Ещё не зарегистрированы? Регистрация
Кто на сайте?
Всего на сайте:
    1 пользователь
    9 гостей

-эфхъё ЎшЄшЁютрэш Russian America Top. Рейтинг ресурсов Русской Америки. Rambler's Top100  


Эдуард Багрицкий


Эдуард Георгиевич Дзюбин (литературный псевдоним - Багрицкий) появился на свет 3 ноября 1895 года в Одессе в мещанской еврейской семье на Базарной улице, где «все навыворот, все как не надо». Отец, Годель Дзюбин занимался коммерцией, его галантерейная торговля находилась в доме по улице Бунина, 34.

Родители любили его, хотели сделать из него коммивояжера, страхового агента или приказчика - он убегал из ремесленного, а затем землемерного училища, - на море… Тридцать лет прожил поэт в любимой своей Одессе, и море было его неутоленной жаждой жить, быть здоровым, молодым. Но Эдуард так и не научился плавать: мальчиком (а потом и взрослым!) он был физически немощным, ибо с девятилетнего возраста и до смерти в тридцать девять лет страдал жестокой бронхиальной астмой.

В начале лета 1914 года бульварная газета «Маленькие одесские новости» поместила объявление, приглашающее молодых поэтов города прочесть свои стихи в помещении Литературно-артистического клуба, или «Литературки», которая имела репутацию «красной» и «радикально левой». В «Литературке» собирались сотрудники так называемых прогрессивных изданий (это в провинции начала 20 века!), полубогемные личности, картежники. На объявление откликнулось человек тридцать.

Катаев впоследствии вспоминал: «Это были юноши школьного возраста, подобно мне неуклюже скрывающие, что они гимназисты и реалисты. Форменные пуговицы их курточек были обернуты материей, пояса сняты, из фуражек, которые они мяли в крупных руках подростков, выломаны гербы. Впрочем, были и студенты, но совсем молоденькие, первокурсники, хотя уже в белых студенческих кителях, но еще в черных гимназических брюках».

Среди толпы фрондирующих и одновременно неуверенных в себе юнцов Катаев встречает реалиста из училища Жуковского, некоего Эдю Дзюбина, который произвел на него неизгладимое впечатление.

«Он говорил специальным плебейским, так называемым «жлобским» голосом. Это было небрежное смягчение шипящих, это было «е» вместо «о». Каждое слово произносилось с величайшим отвращением, как бы между двух плевков через плечо. Так говорили уличные мальчишки, заимствующие манеры у биндюжников, матросов и тех великовозрастных бездельников, которыми кипел одесский порт».

«...Багрицкий пришел в революцию, как в родной дом. Бездомный бродяга и романтик, он пришел, сел, бросил кепку и спросил хлеба и сала», - вспоминали друзья. Поэт с большой буквы, мечтавший быть контрабандистом, разбойником, политруком в Красной Армии, матросом на Колумбовой каравелле и не всегда способный выйти на улицу из-за тяжёлой астмы, всегда любил Одессу больше всего на свете.

К какому «литературному течению» принадлежал этот поэт? Собственно говоря, ни к какому. В Одессе были клубы, были поэтические объединения – однако он вырос вне них, фактически на пустыре; это уж потом появилась одесская «Зеленая лампа» и там он верховодил. Писать стихи обучился сам. Пожалуй, он был не только поэтом - он был живым воплощением поэзии. Он обладал уникальной способностью – мог, импровизируя, сочинить сонет или оду на любую заданную тему. За пять минут. Прямо на глазах ошеломленной аудитории. А ведь сонет - самая строгая и сложная поэтическая форма! Труд над созданием сонета приравнивается к труду над созданием целой поэмы.

С 18 лет Багрицкий стал печататься в одесских альманах под псевдонимами «Некто Вася», «Нина Воскресенская», «Рабкор Горцев» и другими. В 1917 был в составе русских войск на Персидском фронте. Через год - доброволец, боец особого партизанского отряда 1-й Конной Армии Буденного. После возвращения в Одессу печатался в газетах «Облава», «Яблочко», «Перо в бок» и других. Любимая его одежда была – бекеша, папаха, галифе. «Когда он все это на себя напялил и, вычистив сапоги, вышел в таком виде на улицу, прохожие, глядя на него, на его большую голову и чуб, торчащий из-под папахи, думали: вот идет бывший атаман или батько, который осоветился. А может быть, сам Григорий Котовский?» – вспоминали современники.

Багрицкий был классическим бедняком (хотя у него всегда жил какой-нибудь нахлебник!): не в чем было выйти на улицу, и жена сшила ему из своей старой-престарой юбки штаны-галифе; денег в семье не было, в одесской газете «Моряк» с поэтом расплачивались черным кубанским табаком, ячневой кашей и соленой хамсой. На Молдаванке поэт жил с семьей (сыну Севе шел уже пятый год) в постройке, похожей скорее на сарай; на полу стояло корыто: крыша вечно протекала.

Близкие Багрицкому прозаики и поэты «одесской школы» (В. Катаев, Ю. Олеша, И. Ильф, Е. Петров, Л. Славин, С. Кирсанов, В. Инбер и др.) в самом начале 20-х годов уже покинули Одессу, и в конце 1925 года Валентин Катаев приехал из Москвы специально за Багрицким: «Собирай вещи, Эдя, я купил для тебя билет». Катаев в своей интереснейшей книге о литературной жизни того времени «Алмазный мой венец» назвал Багрицкого, автора стихотворений «Птицелов», «Голуби», большого любителя и знатока птиц, «птицеловом»: «Я и глазом не успел моргнуть, как имя птицелова громко прозвучало на московском Парнасе». И тогда «птицелов» послал телеграмму супруге: «Собирай барахло. Хапай Севку. Катись Москву». Багрицкий долго уверял шокированную телеграфистку, что иначе в Одессе не поймут...

В начале 1926 года, когда в столице кипели жаркие схватки поэтических школ и школок, Эдуард Багрицкий появился в Москве. К его чести, он далеко не сразу ринулся в столицу, чтобы занимать новые позиции. Более того, из числа «одесских мигрантов» он прибыл в столицу последним, когда уже стало ясно, что провинциальная культура стремительно вытеснялась центральной и господствующей.

Поселились Багрицкие в Кунцево, под Москвой, где снимали половину избы без самых элементарных удобств, особенно необходимых больному человеку. В этой избе в первой половине 1926 года и была написана поэма «Дума про Опанаса». Сколько гонений претерпела эта поэма в сталинские годы: в редакционной статье «Литературной газеты» (30 июля 1949 года) «За идейную чистоту советской поэзии» поэма Багрицкого была расценена как клевета на украинский народ, а через несколько лет, в период «борьбы с космополитизмом», «Дума про Опанаса» была объявлена сионистским произведением.

В полтысячи строк своей поэмы Багрицкий вложил содержание, достаточное для романа, описал трагедию украинского крестьянина, обманутого всеми режимами, создал величественный и трагический образ замученной классовыми раздорами Украины:

Тополей седая стая,
Воздух тополиный...
Украина, мать родная,
Песня - Украина!..

Багрицкий говорил о своей поэме: «Мне хотелось написать ее стилем украинских народных песен, как писал Тарас Шевченко. Для этого я использовал ритм его «Гайдамаков». Сегодня мы имеем возможность по-новому взглянуть на «исхлестанные» произведения былых лет. Конечно же, Багрицкий был человеком своей эпохи, он не только не противостоял, как, скажем, Пастернак, Ахматова или Мандельштам, коммунистическим догмам, но и защищал их. Ни один пионерский или комсомольский сбор не обходился когда-то без фрагмента из поэмы «Смерть пионерки»:

Нас водила молодость
В сабельный поход,
Нас бросала молодость
На кронштадтский лед…

Эти поэмы, сразу сделавшие имя автора знаменитым в литературной среде, и его первая книга стихов «Юго-Запад», закрепившая за Багрицким репутацию талантливого поэта, революционного романтика. Его сутуловатая фигура, облаченная в неизменное кожаное пальто, голова с орлиным профилем, увенчанная рано седеющей буйной шевелюрой, стала неотъемлемой принадлежностью литературных диспутов и прений.

К Пушкину Багрицкий и его близкие друзья относились благоговейно: «Когда мы проходили мимо дома, где жил Пушкин,- вспоминает Валентин Катаев,- мы молча снимали шапки». Эдуард Багрицкий был блистательным переводчиком Роберта Бернса и Вальтера Скотта, Джо Хилла и Назыма Хикмета, Миколы Бажана и Владимира Сосюры.

Любил он в поэзии и в жизни мажор, о чем говорит один случай, описанный Константином Паустовским в «Золотой розе» и свидетельствующий о том, что Багрицкий не любил Семена Надсона, в стихах которого (причина этому - неизлечимая болезнь, погубившая талантливого поэта в двадцать пять лет) преобладали минор, усталость, надрыв. Паустовский и Багрицкий сидели в кафе, когда в нем появился известный в Одессе нищий, не просивший, а нахально требовавший у людей деньги. Багрицкий встал и пошел на старика, не спуская с него глаз и с дрожью в голосе, со слезой, с трагическим надрывом читая надсоновские строки:
Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат,
Кто б ты ни был, не падай душою!

Нищий осекся. Он начал отступать, опрокинул стул, задрожал от страха и пустился наутек. Багрицкий вернулся к Паустовскому и на полном серьезе сказал: «Вот видите, даже одесские нищие не выдерживают Надсона!»

А каким было главное «хобби» Эдуарда Багрицкого? Оказывается, птицы и рыбы, которым посвящено немало его стихотворений и строк. Среди натуралистов-профессионалов он считался знатоком высокого класса, ихтиологи обращались к нему за консультациями. Однажды поэт поразил членов редакционного совета отказом приехать на важное заседание в связи с тем, что он очень занят, так как у него рожает рыба.

Об эрудиции Багрицкого ходили легенды, его феноменальная память хранила тысячи поэтических строк, остроумие не знало пределов. Так, во время 1-й Всесоюзной переписи населения он потряс статистических работников трогательным рассказом о своей трудной, но интересной работе - под влиянием «Трех толстяков» Ю. Олеши назвался канатоходцем.

Одаренность Эдуарда Георгиевича была огромна. Багрицкий обладал абсолютным поэтическим слухом и - редкий случай - начисто был лишен авторской ревности. Любое проявление поэтического таланта вызывало в нем восхищение. Доброта его согрела не одного поэта 20-30-х годов. Одним из первых Багрицкий отметил талант молодых А. Твардовского, Дм. Кедрина, Я. Смелякова. К нему буквально ломились начинающие поэты с просьбой выслушать и оценить их стихи. Покой ему даже не снился.

Багрицкий вывешивал объявления («Никого дома нет!»), говорил по телефону женским голосом - ничего не помогало. Сидя «по-турецки» на диванчике, тесно прислонив грузное тело к столу, он попыхивал стеклянной трубкой, в которой клокотал спасительный астматол, и слушал, слушал тех, чей поэтический взлет он уже не увидит...

16 февраля 1934 года, заболев в четвертый раз воспалением легких, Багрицкий скончался. За гробом поэта с шашками наголо шел эскадрон молодых кавалеристов. В этой трагически-торжественной картине было нечто символическое: Багрицкий был трепетно влюблен в бойцов; лошади, сабли, комбриги, трубы - вот что всегда волновало поэта, любившего музыку, кавалерийские марши и досадливо морщившегося при звуках сентиментальных романсов.

Он часто начинал разговор словами: «Вот увидите, в будущую войну...». И Севу, сына своего, готовил к войне, закалял его по-спартански: в двенадцать лет мальчик владел огнестрельным оружием, переплывал Москву-реку, в четырнадцать лет ходил на лыжах босиком.

Всеволод Багрицкий мог бы стать профессиональным поэтом, его ожидало счастье в любви, невестой его была Елена - та, что станет через годы женой академика Андрея Сахарова. А военный журналист и поэт Всеволод Багрицкий, не проживший полных двадцати лет, погиб 26 февраля 1942 года. Мама о смерти сына узнала в лагере, где она находилась с осени 1937 года.

На сосне, рядом с могилой Всеволода в небольшой лесной деревушке Дубовик Ленинградской области, скульптор Вучетич, работавший с погибшим в редакции фронтовой газеты «Отвага», вырезал несколько измененное четверостишие Марины Цветаевой, которое Багрицкий-младший очень любил и часто повторял:

Я вечности не приемлю,
Зачем меня погребли?
Мне так не хотелось в землю
С родимой моей земли…

И хотя оборвались могучая ветвь и распускавшаяся веточка, но зарубки на одесском древе отечественной поэзии остались. Навечно. Его именем названа улица города, на Одесской киностудии снят художественный фильм «Поэт».

 


Краткие новости

О том, как в центре Одессы под носом охраны можно разобрать фонтан, о том, какие памятники и где появятся вскоре на улицах Одессы, об олимпийских надеждах Южной Пальмиры, о городской «Конституции» и о том, что Одесса таки археологическая жемчужина – обо всем этом слушайте в очередном выпуске новостей.

 

О том, во что и с какими событи-ями превращается улица Тирас-польская, о том, как удивить мэра Одессы, о том, как зарабатывают в Одессе на парковках, а также о жертвах пиратов и о шаландах с кефалью – смотрите в очередном выпуске новостей.

 

О том, что подарят Одессе на День рождения, о ситуации вокруг ста-ринного здания аптеки Гаевского, о том, как поделят Одессу и на чем ездят врачи одесской «неотлож-ки», а также о том, как ломали сайт Всемирного клуба одесситов вы можете узнать из нашего очередного выпуска новостей

 

В Видеоклипах появилась новая видеозапись дуэта Михаила Михай-лова и Олены Кузминой - песня "С прошлым не порвешь". DVD со своими клипами подарил сайту Михаил Михайлов, и мы с радо-стью вас с ними знакомим.

 

В нашей коллекции подаренных сайту альбомов добавился новый - альбом "Гуляй под водочку" Михаила Михайлова. В этот альбом вошли песни, записанные в раз-ные годы, новые и известные, а так же авторские песни Михаила Михайлова.

 
Архив
Наши Друзья
Подписка на новости
Введите вашь email



Copyright © 2005-2017 Odessitka
При использовании материалов
сайта ссылка на сайт обязательна